Проповедь в Неделю мытаря и фарисея

Во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Многие люди понимают смирение как некую «добродетель», требуемую в отношениях с другими: не хвастаться, не выдвигаться вперёд, быть сдержанным, прежде всего слушать других. Один японский словарь определяет смирение как «относиться к себе как к низшему и проявлять скромное отношение к другим». Но неужели смирение — это всего лишь «нечто подобное»?

Если человек всерьёз стремится быть христианином, то смирение — это первое состояние сердца, которое от него требуется. Именно поэтому в первое воскресенье подготовительных недель к Великому посту, когда мы готовим душу и тело к Пасхе, читается Евангелие не о фарисее, который гордится своей праведностью и «возносит себя», а о мытаре, который лишь бьёт себя в грудь и молится:

«Боже, будь милостив ко мне, грешному».

Именно этот человек, «уничиживший себя», был благословлён Богом и «вознесён», как учит нас Господь (Лк 18:9–14).

Неужели смирение, которое Церковь так настойчиво подчёркивает, — это всего лишь вежливость, скромность или отсутствие самоуверенности? Даже среди неверующих в этом мире немало людей, обладающих такими «добродетелями».

Дело не в добродетели.

Один из самых близких православным христианам псалмов говорит так:

Слово, переведённое здесь как «сокрушённый», в своём изначальном смысле означает «разбитый». Смирение, возникающее как плод сокрушения, никак не может быть просто благопристойной, аккуратной добродетелью. И мы не должны забывать, что именно «сердце сокрушённое и смиренное» является высочайшим приношением Богу — жертвой, угодной Ему.

Смирение — это не добродетель, требуемая в отношениях с людьми, а состояние сердца, необходимое в наших отношениях с Богом.

Когда твёрдая «броня сердца» разбивается на части, и человек полностью обнажает себя перед Богом таким, каков он есть, радость Божия изливается в его сердце. И эта радость переполняет его в моей молитве: «Боже, помилуй меня».

Ни покаяние, ни смирение не означают дрожать от страха перед Богом. Тем более они не являются горьким унижением.

Это и вход, и цель общения любви с Богом, которое Православие считает целью человеческой жизни. Каждый раз, когда мы сокрушаемся, перед нами бесконечно открываются двери — двери к радости Божией, прежде нам неведомой, и к всё более глубокой молитве.